?

Log in

No account? Create an account
1812

ru_1812


"1812 год" и не только...


Previous Entry Share Flag Next Entry
Лифляндские казаки, или эпизод Отечественной войны
afrika
gaivor wrote in ru_1812
ето 1812 года. Наполеон наступает на Москву, а маршал Макдональд – на Ригу. Русские армии откатываются под натиском вдвое превосходящего по численности врага. Александр I обращается к дворянству с манифестом, призывая создавать ополчение в помощь армии.

В российских губерниях бодро откликнулись на призыв императора, одна Московская  выставила 80 тысяч человек. Нашелся энтузиаст и в Остзейском крае – это был Фридрих Сиверс, курляндский губернатор, вынужденный эвакуироваться после захвата Митавы прусской дивизией Макдональда. «Составим конницу, вооружим каждого 25-го человека. Да одушевит нас дух славных предков наших, рыцарей, которые в Вендене взорвали себя в воздух с величайшим хладнокровием... Умрем или победим!». Напоминание об эпизоде в Вендене (ныне Цесисе) было не вполне политкорректным, поскольку он относился ко времени осады Вендена русскими. Но в целом послание Сиверса лифляндскому дворянству было встречено российскими властями сочувственно. Чего не скажешь о самом дворянстве.

«Дворянство опасалось чрезмерных расходов, а латышское население, забитое и невежественное, было равнодушно к судьбе своего отечества, - писал историк Сивицкий. – Суровое крепостное право развило в латышах привычки рабства и полное отсутствие гражданского долга и чести. Они не имели желания подобно русским крестьянам вести партизанскую войну против неприятельских фуражиров, часто переходивших Двину... У некоторых было желание воспользоваться присутствием неприятеля, чтобы сбросить бремя крепостного права, к чему призывал их манифест Наполеона».

Рижский мемуарист пастор Граве по поводу последнего замечания рассказывает такую историю: «Однажды отряд пруссаков нашел в корчме толпу крестьян, которые встретили их с восторгом и говорили на своем языке, что они желают сбросить свое теперешнее иго и просят помочь им. Не понимавший латышского языка офицер спросил у немца-хозяина, о чем говорят крестьяне. Хозяин объяснил, будто они кричали: «К чёрту всех французов и пруссаков!» Понятно, что офицер отряда приказал бить крестьян прикладами, а те выбежали из корчмы с криком; «Если так, то пусть у нас будут прежние господа!» Если бы не сообразительность хозяина, то, вероятно, не одно имение было бы сожжено и разграблено».       

Вобщем, низы были солидарны с верхами – воевать с французами мало кто хотел. В итоге лифляндский ландтаг порешил выставить одного ополченца со 100, а не с 25 душ (это при том, что в Московской губернии мобилизовывали каждого десятого!). Всего собрали 2076 человек. Назвать ополчение решили лифляндскими казаками. Преполагалось, что наскоро обучившись верховой езде и владению пикой, они смогут нести службу на передовых постах и совершать рейды в тыл врага. 

Однако, когда Сиверс увидел это воинство, собранное в Вольмаре (Валмиере), то ахнул – оно даже отдаленно не напоминало «казачье». «Неспособность людей состоит в 50- и 60-летнем возрасте, ступьях, слабости сил и малом росте; неспособность лошадей состоит в том, что они имеют 15, 20 и более лет, и неспособны даже к драгунской службе, а тем менее еще к легкой кавалерийской». Поскольку обуви у них тоже не было, то по прибытии в Ригу генерал-губернатору Эссену пришлось выдать им несколько шкур с убитого скота – на ботинки.

Между тем наступила морозная осень, без теплой одежды использовать ополченцев в полевых операциях было невозможною. Их послали на строительство рижских укреплений. Босые, голодные и злые, они массами бежали в ближайшие леса, а то и к неприятелю. Назначенный «атаманом» лифляндских казаков Сиверс - инициатива во все времена была наказуема - с трудом сформировал первую конную сотню, но 4 ноября в бою под Фридрихштадтом (ныне Яунелгавой) она в полном составе сдалась в плен пруссакам. Сиверс послал было на фронт наскоро сколоченную вторую сотню, но начальник отряда, в который она попала, категорически потребовал забрать ее у него к чертовой матери. «Казаки» оказались «наги и совсем босы» и стали перебегать с аванпостов к пруссакам.    

Видя такое дело, Сиверс решил распустить ополченцев от греха подальше по домам, а из самых лучших сформировать Лифляндский казчий полк в 800 сабель. Сказано сделано – в ноябре последовало высочайшее монаршье соизволение. В помощь было послано 12 унтер-офицеров из кавалерийских полков регулярной армии, которые должны были превратить латышских крестьян в казаков. О результате спустя два месяца рижский комендант Эмме доносил новому генерал-губернатору маркизу Паулуччи: «Из 800 человек, долженствующих состоять по списку, в наличности имеется 188, прочие же в разных госпиталях... Офицеров недостаточно, а которые есть и к пехотной службе мало пригодны, кольми паче к кавалерийской». Резюмируя,  Эмме предложил полк уничтожить, «дабы тем прекратить истребление новых сумм». А надо сказать, что только лифлянскому дворянству содержание полка стоило 328 тысяч рублей, да и казне влетело в копеечку.

Лифляндский казак.

И вот когда ополченцы из русских губерний вливались в кадровые части, готовившиеся к Заграничному походу 1813 года, лифляндский казачий полк бесславно канул в лету. «Название «лифляндские казаки» звучит как «деревянное железо», - иронизировал по этому поводу пастор Граве. - Можно одеть латышей и эстов в синие кафтаны и дать им в руки пики. Но сделаются ли они от этого казаками?» А  майор Кильхен утешал расстроенного Сиверса рассуждениями о том,«сколько латыши наклонны к побегу и сколь трудно искоренить в них предрассудок против воинской службы даже тогда, когда они получают хорошую одежду и сытную пищу».

Справедливости ради отметим, что тот же Граве сообщает, как близ Кокенгаузена на Двине береговые крестьяне организовали отряд и обращали в бегство мелкие партии пруссаков. А в Риге были организованы две добровольческие роты – поручиков Нирода и Шмидта, весьма успешно действовавшие в боях с противником. Впрочем первая состояла в основном из немцев, а вторая из русских приказчиков и извозчиков. Что же до латышей, то они в подавляющей массе своей сражаться не желали. И кто бросит в них камень, зная тогдашние порядки в Остзейских губерниях?